Открыв дверь, он с некоторым удивлением уставился на стоявшую за порогом старушку:

- Вам кого, бабушка?

...Ты не спешила с ответом, то бросая пристальные взгляды из-под сморщенных старых век, то начиная буровить взглядом пол. Сколько тебе было лет тогда - семьдесят? восемьдесят? Ничем не примечательная серая мышка, в старом потрепанном пальтишке, в рваных чулках и каких-то неопределенной формы туфлях... Седую голову покрывал широкий вязаный платок, в руке - классическая трость, и для полноты картины не хватает лишь авоськи со стеклотарой в свободной руке. Впрочем, по тому, как эта рука нервно дергалась, то пряталась в карман пальто, то вытягивалась "по швам", было видно, что эта пустота и для нее - некая незавершенность...

И только в глазах - что-то непонятное, смутное, едва уловимое, но - никак не укладывавшееся в образ...

Молчание затягивалось. Она все так же пристально рассматривала хозяина квартиры, а он не захлопывал дверь лишь потому, что незваная гостья еще ни разу не бросила хоть взгляда ему за спину, в глубину коридора. Наконец раздался хриплый, каркающий голос:

- Мне бы Игната... Это ведь вы?

Это становилось уже интересным. Он чувствовал, она знает его. Он же эту старушку видел впервые.

- Да, я. А вам зачем?

Как-то банально все это было, даже слишком. Они перекидывались стандартными для таких случаев фразами, не касаясь сути происходящего. Однако утвердительный ответ оказал благотворное влияние на решимость бабушки, и так, резко дернув вверх седой головой, быстро проговорила:

- Игнат, мне нужно с тобой поговорить.

От его сознания не осталось не ушел этот мгновенный переход на "ты". Любопытно. Он пожал плечами:

- Проходите.

Закрывая за вошедшей дверь, он обернулся. Гостья стояла в прихожей, разглядывая стены, пол, потолок... Не тем любопытствующим, с вытягиванием шеи, взглядом, за который Игнат вывел бы ее за дверь без разговоров; и не скучающе-обязанным взглядом гостя "по делу", который вообще входит только из вежливости; нет. Ее взгляд, казалось... Вспоминал. Как будто она уже была здесь... Давным-давно.

Игнат щелкнул замком, напоминая о своем присутствии, и она дернулась, как от выстрела, затем снова глянула на него из-под свинцовых век тяжелым странным взглядом. Он в ответ жестом предложил пройти на кухню.

Вообще говоря, кухня была для него своеобразным домом в доме; в двухкомнатной квартире одна из комнат всегда была заперта, и он знал, что так и будет, пока за это ответственна его воля.

Там должны были жить дети.

Во второй стояли шкафы, с книгами, с одеждой, с кассетами и дисками, там же на тумбочке возвышался телевизор; в углу сиротливо ютилось широкое кресло, оставшееся здесь от когда-то стоявшего здесь гарнитура. Комната эта расположена была крайне неудачно, постоянно оставаясь в тени.

А вот кухня - та совсем другое дело. Всегда наполненная доверху солнечным светом, она давала вздохнуть свободнее. Да и учитывая тот факт, что дома он зачастую появлялся только чтобы поесть... В общем, гостей он принимал тоже на кухне.

Усадив старуху за стол, он двинулся было ставить чай, но под ее тяжелым, пронзительным взглядом передумал и, встав у окна, начал:

- Так вы...

- Игнат, ты меня не узнаешь? - перебила его гостья.

Он усмехнулся:

- Не только не узнаю. Я точно знаю, что никогда вас не видел. У меня неплохая память на лица.

- И не догадываешься даже?

- Нет. И не хочу догадываться. Извините, конечно, но я сейчас не в настроении гадать.

Старушка нахмурилась, покачала головой, бесшумно вздохнув. Игнат внутренне одернул себя - старая женщина, издалека, похоже, к нему добиралась, да и на четвертый этаж без лифта забраться - дело для нее наверняка не из легких. А он вот так грубит. А вдруг это родственница, дальняя?

- Извините. У меня просто сегодня... плохой день.

- Да ничего, - будничным тоном, и отмахнулась, мол, забыли. И тут же, - Игнат, это я. Женя.

Почему-то он сразу понял, какую Женю она имеет ввиду.

...А ты говорила и говорила, как будто немому подарили речь, и он кричит, поет, шепчет, высказывая, выплескивая все, что скопилось за года... Ты не могла, да и не хотела остановиться, и вспоминала, и сквозь слезы, сквозь усталый смех, слово за словом, удар за ударом - как умерла, как родилась заново, как в три года поняла, кто ты, как в пять осознала, что все еще любишь, и как привыкла к миру начала века, и как потом была война, и как решила дожить, дотянуть, и найти меня, и как восемьдесят лет жила одной надеждой...

Тогда я этого почти не слышал. Потом уже вспомнил все, до мельчайшей детали, до каждой слезинки, а тогда - я просто стоял в глупом ступоре, не в силах что-либо сделать, сказать, даже подумать! И слушал. По моим пустым глазам тогда любой бы понял, что я уже не слышу тебя, но тебе было все равно - слишком долго ты держала это в себе.

И кусок за куском открывалась страшная, реанимированная жизнь, которую сшила и держала от распада только безумная, почти бессмысленная и невозможная надежда. Я начал приходить в себя.

Я не верил тебе.

Пустоту в душе начала заполнять злость...

Нет, не так.

Так злоба, что скопилась в душе, та ярость, страшная и бессильная, что искала выхода уже не один год - нашла его.

В тот момент я получил виноватого в моей боли...

- Хватит!

Резкий, жесткий оклик - резче выстрела, жестче камня, безумно-бесчеловечным голосом, звенящим от горькой сладости мести. Дьявол бы дрогнул от этого вопля, привидись ему в тот момент проходить мимо! Жажда крови была в этом голосе, жажда не просто убить - сокрушить, испепелить, разодрать на мелкие клочья весь мир, оставив запустение и смерть везде, где гнездилась жизнь. Горечь и печаль сквозила в нем, желание шагнуть в пропасть и самому навеки принять адово пламя.

Он был готов убить в этот момент.

В следующий - безумие отступило. Он снова держал себя в руках.

Из-под прищуренных век, дрожащих от гнева, он ненавидяще глянул на старуху. И - каменным, мертвым голосом:

- Уходите... Пошла вон.

Она всхлипнула, с шумом втягивая воздух. Криком он оборвал ее на полуслове, и сейчас она с трудом сглатывала остатки фразы.

Ушла она через пять минут, когда вновь смогла ходить - у нее отнялись ноги от его крика. Что Игнат делал это время - он не помнил.

Вот так вот. Как вам влюбленные?

Кстати о птицах, а вы верите ей?

Наверное, да. Иначе какой смысл?

А случись с вами то же, что и с ней? Пришли бы?

А случись с вами то же, что и с ним?..

Хватит сил - поверить?

...Он опасливо заглянул за угол, всмотрелся в полумрак арки. Никого. Торопливым шагом он покинул залитую солнцем улицу и скрылся в темноте.

С тех пор, как она в третий раз встретила его на улице, все с тем же безумным светом в глазах, он стал бояться улиц.

На работу он не ходил уже месяц - она ждала его там каждое утро.

Бетон дорожки, по которой он всю жизнь ходил домой, показался ему слишком открытым, и он продолжил свой путь в тени деревьев. Едва коснувшись стены дома, он вжался в нее, как будто от этого зависела его жизнь.

Сидящую на скамейке он рассматривал особенно пристально, буквально буровил взглядом.

Но это было всего лишь извечная Анна Васильна.

Лишь захлопнув дверь, Игнат позволил себе вздохнуть свободно.

Три месяца кануло в лету с той поры, как в его дверь впервые постучалась Женя.

...А в том, что это именно она, я уже не сомневался. Трудно сомневаться, когда тебе не оставляют права на неверие.

Ее доказательства были... безупречны.

Два с половиной года назад он чуть не умер. Сейчас же - жалел об этом. Ибо то, что с ним происходило...

Оно было хуже смерти.

"Ну, ну, спокойно..." - пробормотал он себе, направляясь на кухню, - "немного осталось. Три дня еще, а там - свобода."

На работе его приняли не сразу ("далеко не сразу," - вздохнул он про себя), однако убеждать Игнат умел и командировка к черту на куличики досталась ему вопреки десяткам возражений сослуживцев и шефа... blah-blah-blah - далее ты сам согласен, что "ЛАЖА", - а по мне так почти весь абзац - "ЛАЖА" - и ты его собирался переписать...

Когда мягкий толчок сообщил ему, что самолет уже в воздухе, он закрыл глаза и впервые за долгое время по-настоящему расслабился. Впереди маячила свобода...

Над облаками царило солнце. Оно пробивало эфемерные, хоть на вид такие прочные и непоколебимые белые громады насквозь своими золотисто-острыми лучами и легкой рукой бросало на них розовые и голубые брызги. Оно сокрушало одним своим существованием наивную веру в преобладание человека над природой, оно вытягивало на поверхность все самое легкое, самое светлое, что только было в человеке, оно одобряло, дарило силы, звало вперед... Во всем этом как-то терялся крошечный самолетик, из последних сил старавшийся показаться важным и надежным.

Однако стихия не заметила его, и через несколько часов он уже вновь стоял на асфальте аэропорта.

Накрапывал дождь.

Игнат всей грудью с наслаждением вдохнул такой сладкий воздух свободы и двинулся по направлению к разбросанным неподалеку серым блокам зданий.

В тот же день он позвонил матери и сказал, что все в порядке, он в командировке...

Что? Где? Далеко, мам, далеко. Вернусь нескоро. Да, звонить буду, конечно. Передавай там всем привет. Пока...

Незаметно пролетели еще три месяца.

За это время он нашел себе новую работу. За это время он вернул себе силы, тягу к жизни, способность удивлять и увлекать за собой других, а события, побудившие его к переезду, Игнат отложил в самый дальний пыльный угол своей памяти.

Через полгода после того, первого еще звонка в его дверь, она вновь встретила его.

Картина...

Мокро-серый асфальт притворяется небом, старательно отражая скоплением луж низкие облака. И, надо заметить, у него неплохо получается - густая, ровная, серая поверхность осенних туч мало чем отличается от покрытой искусственным панцирем земли, а дождь, заполняющий водой пустое пространство между двумя гранями мира, мог бы с тем же успехом лить и снизу вверх.

Все равно ничего не изменится.

Пусто на картине - ни одной живой души. Так пожелал неведомый художник, и так оно и будет - по крайней мере, на время. Ветер рвет прозрачную пленку, укрывшую пустой базарчик от дождя, рвет нещадно, но размеренно и деловито. Ветер разъярен, потому что замурован на площади среди белесых многоэтажек, чернеющие окна которых пусты.

Ни шороха на заднем плане, там, где мимо базара проходит какое-то богом забытое шоссе.

Несколько машин, стоящих на обочине, находятся там уже давно и простоят еще долго.

Крупные капли барабанят по крышам, высекают из асфальта мгновенные столбики воды, ручьями стекают по обочине и уходят в никуда.

Путь в никуда - из ниоткуда. Путь в землю - с небес. Путь к смерти - через жизнь, сквозь нее, с ней или... Путь без жизни?

Банально. А потому сии хмурые размышления (Игната? мои? ваши, быть может?) грубо прерываются.

Кто-то посмел вновь пустить на картину время, и оно резво бросилось наводить хаос в обретенных владениях...

Игнат уже подходил к выходу из лабиринтов ларьков пустого в это время рынка, когда навстречу ему вышла из-за угла сгорбленная фигурка. И не то, чтобы уж сразу он шарахнулся в сторону, - все-таки через этот рынок он ходил каждый день вот уже три месяца, и старух видел регулярно, - но какое-то непонятное предчувствие холодной рукой слегка коснулось его у основания шеи.

Он поежился и пошел дальше.

Старушка подняла голову и откинула капюшон.

...Он ушел, ушел не оборачиваясь, ушел молча. В спину ему неслись какие-то слова, фразы, просьбы, крики - он не слышал. Передернув плечами, он усмехнулся самому себе - чья надежда была разрушена знанием.

А спустя неделю, когда исчерпали себя последние доводы, последнее терпение, последние силы, и душа его, голая и беззащитная, всесильная, но обессиленная, заметалась в груди, не находя себе покоя, выхода или хоть какого исхода...

Спустя неделю в его душу мягко, не стречая сопротивления, скользнула тьма, и почернели его глаза, прежде жаркий взор сверкнул морозным спокойствием и к добрым, уверенным, мужественным чертам его лица добрались новые, жесткие штрихи.

Уже держала его за руку судьба, и нашептывала ему на ухо свои страшные тайны смерть.

И взошло солнце, и он растворился в первых рассветных лучах, оставив после себя холодную волю и трезвый рассудок. И свет, пронзивший его глаза, в черной их глубине, на самом дне высветил... Нет, еще не безумие.

Но уже - твердое решение.

И вновь Игнат шел по улице... Спокойно, твердо и уверенно. Он уже не боялся встречи, наоборот - жаждал ее. И встреча не заставила себя ждать.

Как всегда, Женя появилась сразу вблизи от него, вынырнув из-за спины проходившего мимо здоровяка. Игнат взглянул на нее, задумчиво и оценивающе. В глазах старушки плясало безумие, но оно не волновало его.

- Пойдем, - он сам удивился, как ровно прозвучал его голос.

И он повел ее в местный парк - трудно было представить себе место более уединенное и безлюдное, чем этот кусок леса на берегу речки, глубоко вдавшейся в тело города. Женя пошла безропотно, что-то пытаясь сказать поначалу, но вскоре затихла и просто семенила рядом. Игнат усмехнулся про себя подобной покорности.

Когда они вышли на берег реки, был уже полдень. Стоял один из последних солнечно-жарких дней осени, тех немногих предсмертных выкриков лета, когда все в мире разом сходит с ума и отказывается верить, что уже стучится в дверь холодная и голодная, для кого-то первая, а для кого-то, - увы!, и последняя зима. Воздух звенел, до костей, до самого нутра прогретый желтовато-бледными лучами полусонного светила, и лениво шевелил ветвями покрытых сезонным золотом деревьев. Река дополнила картину мягкими отблесками и, иногда, негромкими всплесками такой непривычно густой и тягучей воды.

Игнат стоял на краю обрыва, глядя вниз, туда, где в десяти метрах под ним еле-еле ползла под собственным весом река. Его слух ласкала беззвучная песня засыпающей природы, лучи солнца после недолгой борьбы осветили его душу, все уголки и трещинки, радости и горе; и постепенно, медленно-медленно, лед, сковавший его сердце, таял.

Таял...

- Игнат? - хриплый, каркающий голос старухи, стоязей рядом с ним, разом сорвал все благотворное очарование осени, оставив парня наедине с невозможной реальностью. В глазах у него потемнело, и он пошатнулся. Повернувшись к спутнице, он как-то неожиданно хрипло и слабо произнес:

- Женя... Человек не может, понимаешь, не может так жить... Ты не оставила мне выбора.

А воздух звенит, звенит, все громче и громче, перебирая все звуки от комариного писка до погребального колокольного звона, и вот уже звук заполнил собой все пространство от горизонта до горизонта, и все громче и громче... Не слышно за ним ни шума леса, ни плеска волн, ни птиц, ни такого далекого и нереального города...

Ни звука не слышно за ним. Даже тихого предстмертного вздоха.

Из леса Игнат вышел один.

...Все. С оглушительным скрежетом захлопываются створки занавеса, смолкает оркестр, оставляя зрителя наедине со свершившимся фактом; оставляя его слепым - после яркого света сцены, глухим в ватной тишине зала, такой пустой без мерных, хорошо поставленных актерских голосов.

Это время осознавания произошедшего.

Время вопросов.

Был ли Игнат, существовал ли, как личность? Что вообще можно сказать о человеке, лишенном свободы? Был ли него выбор? Есть ли выбор у актера, когда каждое его движение - по сценарию и для него, на радость режиссеру?

Театр одного актера. Одного зрителя. Одного критика.

Одного режиссера.

Театр - для режиссера? Или...

Мир - Его театр?..

Мне становится жаль актеров. Хоть они этого и не поймут...

Хоть героиня уже вовсю щебечет в гримерной, смывая с лица лишние и ненужные краски, меняя платья, возраст и волю. Вскоре - снова ее выход.

Спектакль продолжается.

Оркестр...

Домой он возвращался победителем. Пусть это смешно, пусть мало чести - но он был свободен, и на этот раз - навсегда. Он шел по улицам, нарочно выбирая самые светлые и открытые места, и хоть иногда он и вжимал, по привычке, голову в плечи, но раз от раза все меньше и меньше.

Паранойя уходила, не оставляя следов, быстро и незаметно. Жизнь продолжалась, и теперь ему все проблемы казались ничтожными - а потому разрешимыми. Все вокруг сочли, что внезапно прерванная командировка оказала на него неожиданно благотворное влияние...

Он не спешил развеивать их уверенность.

Шло время, летела жизнь, и под ее теплыми лучами парень медленно и верно заращивал старые раны, изо дня в день изгоняя из себя всю черноту, что скопилась в нем за годы.

По прошествии некоторого времени он уже философски смотрел на произошедшее, с грустью, но без злобы и тоски. В каком-то смысле, думал Игнат, его поступок действительно решил все проблемы, все душевные муки. Теперь в том, что его девушка была мертва, он мог винить только себя - а вспоминая ее безумные глаза, он вновь и вновь убеждался в правильности своего поступка.

Человеку не зря дана лишь одна жизнь.

И по- другому быть не должно.

Считается...

Или не так...

Говорят, что на восходе и закате года, весной и осенью соответственно, у населения множественных желтых домов и зарешеченных клиник растет беспокойство и обостряются уже затянувшиеся было душевные раны. Из-под багрово-твердой корки подсохших язв сквозь множественные трещины и разрывы вновь сочится свежая кровь, и чистая, белая, хрустящая крахмалом тишина больничных палат наполняется грязью и гноем воплей, полубредовых бормотаний и нечеловеческих завываний...

Нет, Игнат тут ни причем.

Просто почему-то большая часть важных событий в его жизни случалась именно в эти шесть месяцев, когда под ногами хлюпала непонятная грязная жижа, или когда солнце уже или еще светило чисто и светло, а ветер приятно холодил лицо...

Вот и эта девочка стала следить за ним весной.

Игнат заметил ее далеко не сразу; даже не с первого раза.

Ребенок как ребенок. Прямые светлые волосы двумя косичками болтаются за спиной, смешная челка почти закрывает нетерпеливую голубизну прозрачных глаз, тоненькие ручки-ножки странно контрастируют с цветастой и толстой курткой.

Эдакое обыкновенное чудо семи лет от роду.

Она стала появляться во дворе Игнатовского дома сравнительно недавно. То на скамейке сидела, болтая ногами в резиновых сапожках, то прутиком гоняла льдинки в огромной, накрывшей полдвора луже... И никогда не подходила к другим детям, которые стайками носились по улицам, никогда не проявляла хоть какого-нибудь интереса к их играм, никогда не шла, когда ее звали в игру...

Никогда не улыбалась. Серьезный ребенок.

Игнат же не замечал ее. Не до того было - вокруг весна, и не в птичках поющих и девушках веселых дело; просто, пробираясь по тропинке между грязно-серых сугробов, последних свидетелей ушедшей зимы, надо быть предельно внимательным - того и гляди, поскользнешься, шлепнешься в лужу...

А вода-то в ней не из скважины "Карачи" глубиной тысяча шестьсот сорок восемь метров!

Стирай потом...

Вот только однажды они лоб в лоб столкнулись.

Ты вышла мне навстречу из дверей подъезда; тяжелый, холодный взгляд заскрежетал по моей груди, пропахал в ней широкую, зияющую борозду и, мимолетом чиркнув по обнаженному горлу, остановился. Иссиня-льдистый взгляд, нанизавший на свою кровавую спицу мой мозг - через глаза. (а потом выпотрошила и съела внутренности на глазах изумленных прохожих!)

Не бывает у детей такого взгляда.

А в глубине его... Бьется, плещется что-то безумно знакомое, что-то давно забытое, что-то...

Девочка моргнула и наваждение прошло. Каждый пошел своей дорогой, но с тех пор Игнат все чаще и чаще натыкался на молчаливый взгляд: из-за дерева, со скамейки, с вершины громадного сугроба, из-за угла... И что-то заворочалось, забормотало, просыпаясь, в душе парня.

И однажды пришло понимание...

...Позвольте, я на секундочку вас оторву? Ничего страшного, без вас не уедут.

Никуда.

У меня всего один вопрос, и я даже не прошу ответа. Просто замечание.

Итак, любовь уже проявила себя, как сила... слепая, кстати, сила... способная даровать жизнь, побеждать смерть и совершать другие, подобные этим безумства. Врезультате - одна искалеченная жизнь и одна искалеченная смерть. А теперь вопрос...

Одна смерть, две, три... Какая любви разница?

Девочка моя... Зачем? Зачем ты опять пришла, зачем жжешь прямо по душе ледяным взглядом, зачем наказываешь своей любовью... Я люблю Женю, до сих пор люблю, но ее, а не вековую старуху... И не семилетнего ребенка со взрослой душой.

Я же сказал тебе тогда - у меня правда нет выбора.

Когда убивал старуху, а не тебя.

И сейчас...

За что?..

Ребенку, серьезному, взрослому, пережившему уже две смерти, лгать невозможно. Поэтому очередной раз встретив ее у себя во дворе, он хрипло-черным голосом предупредил:

- Если ты еще раз появишься здесь, я тебя... снова убью. Бегать от тебя я больше не буду. Все.

Развернулся и ушел.

А через неделю вновь натолкнулся на остриЁе взгляда...

Пей, смерть!

Это твой день, поэтому пей, безносая!

Это твой час, поэтому пей, безгубая!

Для тебя это небо, и это солнце, и эта тьма в углах!

Пей, глотай, не жалей - на всех хватит.

Тебе сегодня возносится хвала, тебя призывают и тебе платят дань! На алтаре - жизнь, свежая, теплая еще... Ах, как она молода, как чиста! Такое не каждый день увидишь.

Скованная не жалкими цепями, а беспомощностью жертвы, завороженная плавными движениями твоего слуги, она с трепетом ждет прохладного прикосновения своей судьбы... И ты тянешь, тянешь тощие руки, бросив на обтесанный камень пола старую, ржавую косу, ты не в силах устоять перед искушением.

Пей, смерть, это - для тебя! Сегодня - для тебя! И последний хрип - благодарной молитвой, и конвульсивные рывки - ритуальным танцем.

Жизнь становится смертью, смерть - жизнью, и в этой бесконечной метаморфозе ты уже не замечаешь, как начинаешь пожирать самое себя, и ищуще сжимается вечно пустой, обильно сочащийся соком, желудок, и роскошная жертва становится лишь еще одним воспоминанием, еще одной безуспешной попыткой насытить ненасытное...

Желтоватые зубы со скрежетом припадают к краю тяжелой жертвенной чаши, и агония жертвы сливается с твоим экстазом, и плывет над всем этим хрипловатый, но мощный голос жреца, того, кто именно сегодня решил потешить свою повелительницу.

Пей, любимая!

А на языке - странный, полузнакомый вкус, как будто вместо нового тебе подсунули хорошо забытое старое...

Пей.

Через месяц, убедившись, что тело так и не нашли, Игнат направился в оружейный магазин и с удовольствием, наслаждаясь каждым мгновением процесса, подобрал себе пистолет.

А потом принялся ждать.

На ловца и зверь бежит.

Он узнавал ее сразу - по одному только взгляду. Потом - уже со спины. Потом - с закрытыми глазами.

Прошло полгода, и он уже чувствовал ее присутствие на расстоянии. Примерно тогда же он перестал сидеть на одном месте, постоянно напрашиваясь в командировки, в отпуск, просто по болезни...

И он помнил ее - любую. Каждый раз, каждый выстрел, каждый взгляд. Любовь, слепая и глупая сила, всякий раз чуть-чуть ошибалась. На пару десятков лет. На пару десятков генов. На пару тысяч километров. А ведь наверняка некоторые из Жениных воплощений умирали до рождения Игната, так и не дотянув до очередной кровавой встречи; а некоторые - рождались уже после его смерти, и проживали целиком пустую, безумную жизнь...

Кстати, спустя полвека в мире чуть-чуть подскочит среднее за год количество самоубийств.

Но это потом.

А сейчас они мелькали перед глазами Игната один за другим: взрослые и младенцы, девушки и женщины, юноши и старики... Частица сумасшествия каждого из них вливалась в уже безнадежно больное сознание убийцы, лишь крепче натягивая и без того звенящие узы.

А по ночам он выл волком на белесый круг луны, этого прОклятого талисмана влюбленных, чувствуя, как в душе бьется, ворочается, дергается недобитая, и скованная, извращенная и никак не желающая гибнуть любовь.

Умри же, дай волю, исчезни, освобождая две до неузнаваемости искалеченные души, чей удел - ад на земле, никому не нужное бессмертие под руку со смертью; ты не стоишь того, что за тебя платят!

Живет...

Ну вот практически и все. Что могло свершиться - свершилось, расставлены все точки над "i", и улыбаться, нашептывая отрывки знания на ухо зрителю, больше не имеет смысла.

События на сцене постепенно сливаются в единый поток, мощный и неотвратимый, в котором тонут, растворяясь и исчезая, люди, места, времена...

И времени до конца осталось - всего ничего.

Ровно для последнего штриха.

...Он выследил ее, выследил вновь, как и сотню раз до этого. Оставалось лишь свернуть за угол и завершить очередной этап бесконечной охоты. Ноздри хищника трепетали в предвкушении запаха беспомощной жертвы, спокойная уверенность оружия в руке приятным холодком текла сквозь ладонь, и вся вселенная замерла в ожидании...

Поворот.

В глазах все плывет, мутнеет, теряет очертания и вскоре реальность сменяется декорациями к дешевому ужастику. Узкая аллея, пропадающая в неизвестности, редкие пятна света от фонарей и черные стены деревьев, ограничивающих сцену, в небе болтается прожектор луны и едва мерцают желтоватые лампочки звезд...

По аллее идет, погружаясь во тьму и выплывая из нее, девушка. Робкая незащищенность высвечивает ее в ночной мгле куда лучше тусклых фонарей, и ты прибавляешь шаг, уверенными волчьими рывками сокращая расстояние между вами. Когда до тонкой фигуры остается меньше десяти шагов, ты вскидываешь руку, ловя на прицел ямку в основании головы жертвы...

Легкий, едва слышный щелчеок взводимого затвора. Услышать его - невозможно. А она - услышала.

А время все густеет и густеет, тормозя движения, застывая на месте, и чтобы дожать курок, тебе приходится прилагать титанические усилия; а она уже поворачивается, и бледный, болезненный свет фонаря падает на ее лицо.

Ты не убивал - ты искал. Ты тасовал колоду, надеясь, что тебе опять выпадет третий джокер, что любимая вновь станет любимой, а любовь - любовью. Правда, надежду на это ты потерял уже давно, раз за разом сталкиваясь с ошибками, которые надо было устранять - для продолжения поиска.

А джокер - выпал, тряхнув головой с шутовскими бубенчиками и теперь нагло скалился тебе в лицо...

Женя. Такая, какой она было - когда-то. Вечность назад. За пять минут до смерти...

Первой смерти. И даже из глаз куда-то пропал безумный блеск. Только мягкая, лучистая грусть разлуки.

Ты закричал - страшно, горько, по-звериному, разрывая горло, вгрызаясь воплем в собственный мозг, и рванул руку на себя...

...Не успел. Тихо плюнул металлом глушитель на конце пистолета, и на шее девушки расплылось безобразное алое пятно. Глухо стукнулась об асфальт голова и длинные светлые волосы укрыли тело погребальным саваном...

Тишина. Где-то неслышно каплет время.

...А я так ждал, надеялся и верил...

... И... в этот светлый день... он сошел с ума...

Легкий, едва слышный щелчок взводимого затвора.

И без того тихий, звук выстрела потонул в падающем теле.

12:23:17

20.04.02, суббота.